Математика и секс
Октябрь 28th, 2014

Контакт блокируется на Кипре

Путешествовал тут по просторам Интренета, интересовался разными людьми. Решил посмотреть страницу ВКонтакте Екатерины Зигуновой (мне на неё наплевать, просто прошёл по ссылке). Внезапно увидел сообщение от ВК: «Эта страница недоступна на территории Вашей страны». Это при том, что «Моя страна» на данный момент это Кипр.

Я тут уже пол-года, и впервые за это время столкнулся с цензурой. И, что неудивительно, цензура пришла из России. Но то что эта цензура распространилась на Кипр — вот это совсем уже новость.

UPD: Выяснилось, что блокируются в основном те страницы, которые имеют отношение к Оккупай-педофиляй (они точно, может быть кто-то ещё). Причём блокирует их социальная сеть ВКонтакте, а не местные власти. Что ещё интереснее, блокировка распространяется на Европу и США, но не распространяется на Россию.

Июль 2nd, 2014

Русский антифашист

5ecVfWLFdg8jGjQ2dVDMQM

Парень на фото — ополченец, защищает русских людей от ужасных украинских фашистов.

Про парня этого я давно наслышан, два года назад зоозащитники пытались привлечь его к ответственности за то, что он, видимо из патриотических соображений, отрезал щенкам головы, жестоко убивал животных и позировал с трупами на фотографиях в Интернете. Зовут его Алексей Юрьевич Мильчаков, в Интернете про него можно много найти по его ФИО. Вот он же два года назад:

10482901_588935927891372_8740011578179521452_n

Прокремлёвские антифашисты такие антифашисты. Страница героя ВКонтакте.

Июнь 8th, 2014

Бункер 42

Вот хотел написать, да забывал. По очень давней наводке Болка посетил «Бункер 42». Там круто, всем советую. Ну может быть не всем, но тем, кто проходил десять раз «Фаллаут» (а я например первую его часть только на прошлой неделе три раза прошёл), точно надо сходить. Вот там примерно так:

IMG_1490 IMG_1488 IMG_1481 IMG_1480IMG_1514

Там на экскурсии было много интересного, но интереснее всего было, когда экскурсовод показывал как работала связь во времена постройки бункера. Одна из участниц экскурсии по предложению экскурсовода нажала какую-то кнопку на фальшивом приборе связи, раздалось что-то вроде звонка, и на приборе высветились цифры:

IMG_1507

Я в это время был где-то в другом месте, это мне моя девушка потом показала на фотографиях, которые она сделала. Жаль, что не застал, надо было бы спросить у экскурсовода что эти цифры могли бы значить в стране, так усердно вначале победившей, а потом возобновившей «борьбу с фашизмом».

Февраль 5th, 2014

Лидер антифа

ВКонтакте обсуждают.

leader

Вот здесь обсуждают, смешно.

Жаль, что не правда, конечно, а то я бы лидером хоть кого или хоть чего стал бы с удовольствием. Главное, чтобы в подчинении было бы баб красивых достаточно.

Декабрь 18th, 2013

Злата Чочиева

Зачастил я в последнее время на концерты классической музыки. Полюбил я классику. То есть мне, конечно, по-прежнему нравится Политзек, Московская Бригада Смерти и Проверочная Линейка, не говоря уже о missis Garrison или блистательной Кате Беломоркиной (не подумайте ничего такого),  но по факту на классику я в последнее время стал ходить чаще.

Так вот открыл я для себя не так давно пианистку молодую — Злату Чочиеву. Вот смотрите какая:

Вся сама хрупкая, тонкая как веточка девочка, но мощь, которую она умудряется вкладывать в исполняемую ей музыку, совершенно невероятная. И это вы, даже если посмотрели видео выше, не можете себе представить, так как не слышали вживую как она исполняет «Пляску смерти» Листа. В Интернете мне не удалось найти записей в её исполнении, а всё что не в её уже и не нравится.

Когда я услышал её впервые в малом зале Чайковского, то минут 15, что длилась «пляска», смотрел на неё завороженно как кролик на удава. Мурашки по всему телу после окончания выступления потом еще столько же не могли пройти. Я бы написал о ней много каких-нибудь громких слов вроде «экспрессивно», но я боюсь такие слова употреблять, а то мало ли что. Но поделиться вот решил.

Если будете искать видео с ней, то лучше искать не на русском, а на английском как «Zlata Chochieva». Так легче её найти, поскольку среди русскоязычной аудитории такая музыка не востребована совершенно. На концерты похоже что я вообще единственный молодой хожу — все остальные старые пердуны только среди зрителей. Впрочем и те скорее всего родственники музыкантов и самой Чочиевой. По крайней мере я сам на такие концерты попадаю по блату от знакомого родственника одного друга одного чувака из оркестра. Думаю, что я такой в зале ни один, потому что если бы все билеты продавались только через кассу, то вообще никто бы не ходил.

P.S. Если кто подскажет из знатаков что за музыку такую она играет крутую на приведенном видео, то было бы очень кстати. Я, к сожалению, опознать не смог, но я и не большой знаток.

Октябрь 14th, 2013

О национальной борьбе

Пока одни националисты устраивают «русский бунт», другие националисты режут друг друга:

В Набережных Челнах убита одна из лидеров местного отделения движения «Оккупай-педофиляй» Елена Горбушкова (она же Алена СС). Об этом 14 октября пишет газета «Челнинские известия».

Тело 30-летней женщины с 28 ножевыми ранениями было обнаружено в ночь на 13 октября за остановкой «Энергостроительный колледж» в поселке Сидоровка. По подозрению в убийстве по горячим следам был задержан мужчина, также являющийся активистом «Оккупай-педофиляй». По информации газеты «Московский комсомолец», это 27-летний ранее судимый Никита Архипов.

И это, кстати, элита правого движа. Я совершенно никаких симпатий к Оккупай-Педофиляю не питаю — все они абсолютные мрази. Но если сравнивать их со средними националистами, то они выглядят достаточно выгодно на общем фоне. Средний русский националист это обычный алкоголик («Чего не пьёшь, не Русский что ли?»), который максимум на что способен — орать с трибуны на футболе и устраивать драки в пивных. Оккупаевцы проявляют хоть какую-то инициативу. Лучше бы они конечно все сдохли, чем проявляли свою инициативу, но остальные наци не способны вообще ни к чему.

Я не знаю точно, но мне интуиция подсказывает, что националисты совершают не меньше преступлений чем мигранты, причем вовсе не на национальной почве: бытовые пьяные поножовщины возле ларьков с дешевым алкоголем случаются не так уж редко. Если помониторить страницы вконтакте националистов, то они регулярно выкладывают на аватарки всяческое «помнимскорбим», да вот только на роль белых героев там никто почти не тянет, а в кончине покойного оказывается в итоге виноват пьяный случай.

Если почитать биографии «белых героев» — то там тоже мало героического. Подавляющее большинство из них выходцы проблемных семей, через одного это футбольные фанаты с задней парты школы или техникума, а то и вообще из специализированных учреждений коррекционного типа. Проблема националистических организаций в общем-то даже не в том, что у них идеология плохая (там идеологии по сути нет никакой), а в том, что они свои культурные нормы задней парты ПТУ пытаются облекать в благородную форму и оправдывать своё свинство футбольного стадиона в общественном сознании какими-то якобы высокими целями заботы о нации.

Разницы между мусульманином, всю жизнь тренирующимся на баранах, гордым тем, что он горец и не считающий свою женщину, завернутую в черную ткань, за человека, и русским националистом, гордым тем, что он белый, и который призывает резать приезжих и устраивать русскую власть, а выпив пива устраивает обычный пьяный дебош и бьет дома свою бабу без причины, нет на самом деле никакой совершенно. Культура не бывает национальной по содержанию, она бывает разного уровня. Внешние отличия — это отличия по форме, а не по сути. Хоровод куда ближе к лезгинке по содержанию, нежели к Чайковскому, так же и националист по содержанию куда ближе к рыночному торговцу иной национальности, нежели к русской научной интеллигенции, достижениями которой он неизменно гордится.

Но, впрочем, это всё не важно, это лирика. Можно было бы сказать, что все эти причины напряженности социальные, а не этнические, что правительство ведет неправильную политику и так далее, но мне это кажется бессмысленным. Я лично давно уже не вижу никаких положительных перспектив, и думать о политике мне абсолютно не интересно. Российские люди в большинстве своём деградировали окончательно, каждое следующее поколение на порядок тупее. Если тут что-то и изменится, то только через столетие-другое мракобесия и сжигания на кострах. Очень жду в общем-то, так как может быть как только официально весь мир признает, что тут уже конец, оставшимся в России сторонникам прав человека и демократии по упрощенной процедуре откроют коридор для миграции. Очень хотелось бы, вдруг и мне повезет.

Сентябрь 6th, 2013

За Навального

Пойду голосовать за Навального, однако.

Он, конечно же, говно — против него есть очень много самых разных соображений, но однако все эти же соображения применимы к любому кандидату.

Однако, в сравнении с другими кандидатами, у Навального есть и плюсы:

1. Есть шанс, что он реально будет бороться с коррупцией и уголовщиной. Это важно, так как сейчас очень много людей сажают в тюрьмы и убивают по заказу сверху и с этим нет никаких особых методов борьбы.

2. Есть шанс, что он реально будет добиваться реализации демократических принципов. Это даст хоть какую-то возможность высказаться тем политическим силам, которых сегодня вообще не пускают к микрофону.

3. Есть шанс, что он ослабит националистов. Он сам, безусловно, националист, но он так же выступает против откровенной фашистской мрази, а именно последние делают наци-настроения популярными. Правые околофутбольники и хардкорщики не слушают складно звонящего Тора, им интереснее Тесак и Дёмушкин. Убери последних двух и им подобных, и национализм очень быстро сдуется. Конечно, программа Навального против миграции совершенно популистская, но альтернатив нет: все прочие политики с реальными шансами либо вообще отрицают наличие межнациональных проблем, чем только делают пиар наци, либо предлагают куда более радикальные решения в духе «русского государства». Люди, рассуждающие а национальных вопросах взвешенно и обдумано совершенно не представлены в большой политике, увы. Но если сейчас не начать заниматься проблемой вообще, то следующим Президентом станет Тесак, а это уже мало не покажется.

4. Да, он против гей-парада, это недемократично, он разрешит его провести лишь где-нибудь на стадионе, как отмечают ЛГБТ-активисты. И поэтому ЛГБТ говорят, что он фашист. Проблема в том, что все остальные кандидаты выделят геям не стадион, а место в палате для химической кастрации, и в этом плане Навальный опять же выглядит куда лучше. Есть шанс, что он действительно разрешит гей-парад, пусть даже на стадионе. До этого его не разрешали нигде.

5. Есть шанс, что даже если Навальный полностью провалит все ожидания избирателей, он протолкнет во власть своих нынешних товарищей по оппозиции. Даже если все они окажутся безоговорочными мразями (есть шанс), то все равно они создадут конкуренцию во власти, а это уже само по себе очень хорошо.

Некоторые знакомые намерены голосовать за Митрохина, так как он единственный, кто говорит об экологии и о правах животных, к тому же не нацист. Однако Митрохин у меня вызывает очень большую неприязнь, гораздо большую, чем Навальный: он против фашизма, но пошел с фашистами на поминки Свиридова, чтобы попиариться на крови (после одного только этого с ним нельзя за руку здороваться); он против гомосексуализма, называет это страшной болезнью, но одновременно и против закона о пропаганде. Его жирная жопа вечно хочет усесться сразу на два стула, а есть ли у него вообще хоть какие-нибудь реальные политические взгляды — вряд ли кому-то известно.

В общем, как бы неприятен ни был Навальный, голосовать надо.

Июль 24th, 2013

Неравные детства

В комментариях к прошлой заметке, касающейся книг, зашел разговор о расологии (больше по ссылкам на блоги, которые приводили в качестве аргументов читатели). В этой связи мне вспомнилась одна из моих любимых книг, которую я еще не успел порекомендовать читателям, хотя прочел её уже довольно давно (всё было как бы не к месту). Речь идет о книге «Неравные детства: класс, раса и семейная жизнь» доктора социологии в университете Беркли Аннэт Ларэ.

Один из научных интересов Ларэ — это механизмы развития интеллекта у людей. Это не главный её интерес, но именно он меня привлёк к книге, поскольку я сам очень озабочен вопросом прокачки собственных мозгов (стыдно быть глупым), моих будущих детей (если случатся) и возможности развития интеллекта у общества в целом. Просто такой вот есть у меня интерес, и поэтому я эту книгу взял в руки.

Я не так много читал книг подобного рода, но мне эта книга показалась совершенно блестящей. Если бы я сам был исследователем в социологии или смежной области, то наверное написание такой книги я бы рассматривал как вершину, к которой необходимо стремиться. Книга с одной стороны написана очень популярно: читать её может совершенно неподготовленный по социологии человек (каким я по сути и являюсь). С другой стороны книга написана одновременно с тем и академически выверено: вся статистика либо приводится сразу непосредственно в книге, либо каждое утверждение подкреплено конкретной ссылкой на академическое исследование. Подробно рассматриваются не только выводы, которые Аннэт сделала совместно с другими исследователями, но и то, каким именно образом собирались данные, каким образом они обрабатывались, с какими подводными камнями сталкивались исследователи и как они их обходили.

Само исследование базируется, во-первых, на непосредственно подробном изучении 88 семей подобранных так, чтобы у них был различный достаток, различная раса, различная успеваемость детей в школе, различная престижность самих школ и различная религия во всевозможных комбинациях, и, во-вторых, на предыдущих исследованиях  социологов в США и других странах и различной статистике.

Исследователи в течении долгого времени жили в наблюдаемых семьях, наблюдая не только образ жизни и подходы к воспитанию, но и даже такие мелочи, как словарный запас родителей и детей. В доме оставлялся диктофон, который записывал разговоры, а затем исследователи подсчитывали количество употребляемых слов каждым членом семьи, количество употребляемых обсценных слов, количество слов не обсценных, но несущих ультимативный или угрожающий характер вроде «если не будешь хорошо учиться, то будешь полы всю жизнь мыть».

Подробно рассматривается такой нюанс, как влияние присутствия исследователя на поведение семьи. Например, в начале в доме устанавливалось записывающее устройство (о котором дети не знали), фиксирующее все разговоры, а спустя какое-то время, когда в семью приходил исследователь и начинал жить вместе с семьёй, выяснялось, что употребление вульгарной лексики сильно сокращалось в присутствии социолога, хотя через неделю-две оно возвращалось почти на первоначальный уровень. Присутствие исследователя так же влияло на поведение детей в дворовой компании — тот факт, что семья участвует в исследовании престижного университета, вызывал гордость и высокомерие у детей.

Основные выводы, которые делает книга (либо непосредственно в результате исследования, либо они делаются в ссылках на другие исследования):

1) Генетическая наследственность почти не влияет на интеллект. Влияние есть, но оно несущественно в сравнении с социальными факторами, которые перекрывают изначальные природные данные практически всегда.

2) Раса, пол и религия оказывают лишь косвенное влияние на интеллект, причем лишь через влияние на социальное окружение и методики воспитания (например, как один из многих факторов, в религиозных семьях чаще приняты телесные наказания, и именно телесные наказания, а не сама религиозность, влияют на развитие интеллекта).

3) Основное влияние на интеллект оказывает в действительности методика воспитания и доступность образования в широком смысле (исследователи подсчитывали, например, количество конкретных детских развивающих игр в домах и разнообразие этих игр на полках магазинов, рядом с которыми проживали семьи), но именно методика диктуется религиозной общиной, социальным положением и расой.

Что еще очень важно, каждый конкретный вывод, помимо полного описания как он был сделан, в самой же книге подвергается критике. Так, в книге обсуждается (хоть и кратко) сама адекватность тестов IQ или школьной успеваемости как показателей интеллекта и как это может влиять на статистические выводы, сделанные авторами. Везде, где подробных данных не приводится, приводятся ссылки на конкретные исследовательские статьи, так что читателю всегда остаётся право усомниться в выводах и перепроверить всё своими собственными руками. Такие же аргументы приводятся и к самому понятию «расы»: в книге говорится не только о том, что «вот эта семья черная а вот эта белая», а подробно рассматривается родословная и возможная наследственность.

Но в целом данные приводятся такие, что выводы напрашиваются сами собой. Например, в исследовании была выявлена такая статистика: средний черный взрослый, воспитывающий ребенка, имеет словарный запас меньший, чем средний белый ребенок семи лет. Учитывая это, оказывается неудивительным и тот факт, что средний IQ черного значительно ниже среднего IQ белого. Вроде бы это факт, однозначно говорящий за то, что негры явно более глупы чем белые, но тут же есть и другой факт: данная статистика справедлива лишь для США. В большинстве других стран разницы в IQ между черными и белыми не наблюдается.

Как один из факторов, объясняющих данный феномен, приводится высокий уровень сегрегации в США на черные неблагополучные кварталы и белые благополучные. Даже там где нет сегрегации по кварталам есть сегрегация по школьным коллективам: дети даже из благополучных семей дружат с детьми преимущественно своего этноса, чего не наблюдается в большинстве других стран. Помимо этого в США так же высок уровень расовых предрассудков, что выражается например в том, что среди черных детей принято говорить: «Окончить колледж — это поступить как белый». Это такая завуалированная форма расизма — вроде бы все равны, никто не считает никого хуже другого, но каждый знает, что негры способны лишь играть в баскетбол и не способны думать головой. Сам факт такого отношения накладывает большой отпечаток на поведение разных социальных групп: в черной дворовой тусовке пойти в колледж учиться крайне не престижно, с тобой за это многие не поздороваются за руку. Если уж ты и учишься в колледже, то ты просто обязан быть ниггером и курить траву, иначе какой ты к черту черный? Конечно, за исключением совсем уж негритянских гетто, большинство черных детей в колледж все же поступают, некоторые там даже нормально учатся, но долгие годы такого отношения к учебе играют свою роль.

Есть, впрочем, и обратные примеры: находятся черные подростки, принципиально несогласные с существующим положением вещей, и которые в оппозицию всем лезут из кожи вон, чтобы добиться успеха и доказать, что то что он черный еще не значит, что он идиот. Я уже писал в блоге (правда, из-за сбоя в базе данных, запись потерялась), что в США нарождается поколение талантливых негров-математиков. Негров в математике, конечно, весьма мало, но вспоминая борьбу негров за право получать образование, даже существующее их количество кажется невероятно высоким. Если кто не в курсе: первый черный студент поступил в нормальный университет лишь в 1962-ом году (причем тогда его сопровождали федеральные войска с целью его обезопасить от агрессивно настроенных сегрегационистов, а сейчас ему установлен памятник во дворе того же университета), а годом позже мэр Алабамы лично, с поддержкой полиции, не давал войти в университетскую дверь двум черным абитуриентам, чтобы подать заявление, удерживая дверь — тогда пришлось вмешиваться федеральным войскам и лично президенту Кеннеди, чтобы мэр города пропустил абитуриентов. (Оба они стали студентами, Вивиан Джонс впоследствии получила медаль за отвагу и стала почётным доктором университета Алабамы, хоть сразу после окончания ей и отказали в продолжении обучения без объяснения причин; Джеймс Худ защитил докторскую степень и стал преподавателем там же).

Есть еще и такая интересная статистика: даже если брать средний IQ белых и черных в США, то хотя черные и оказываются куда более глупыми, но их сегодняшний IQ оказывается выше, чем средний IQ белых 50 лет назад. Это отражает факт общего роста интеллекта на планете, но разрыв в интеллекте между черными и белыми стремительно сокращается. Хотя именно в США интеллект белых всё равно ниже среднемирового. При этом интересно заметить, что средний интеллект русских людей в России ниже среднего интеллекта по населению США, включая негров — это так же определяется методикой воспитания детей и сегрегацией, что демонстрируется в книге и подтверждается статистическими данными. Всё те же телесные наказания и футбол вместо широкого разнообразия развивающих интеллект игр, вкупе с рассуждениями о том, какой этнос умнее, а какой глупее и какая нация придумала все важные изобретения на свете.

Сегрегация (не только физическая, но и именно на уровне неприязни и разбивания на социальные группы) вообще всегда тесно идёт нога об ногу с общим снижением уровня интеллекта населения. Причина здесь очень простая и понятная с экономической точки зрения: в любых общественных иерархических структурах без возможности перейти на более высокие ступени иерархии, любая конкуренция происходит лишь внутри иерархических уровней. Грубо говоря, коренной москвич не конкурирует с таджиком в интеллектуальном плане — таджик почти наверняка будет мести улицу, а москвич почти всегда будет сидеть в офисе. Таджику нет смысла (да и денег) идти на курсы английского, потому что он почти наверняка останется дворником, если его вообще не зарежут малолетки. Чтобы он получил лучшее место, он должен быть не просто лучшим специалистом, чем москвич, а блистательно более лучшим, что практически невозможно. В то же время из-за отсутствия существенной конкуренции и москвичу чаще всего достаточно доучиться на курсах английского до среднего уровня и не идти дальше — даже минимальное владение языком дает ему достаточное конкурентное преимущество внутри его профессии (если он не связан с языком профессионально). Пример утрированный, но показывает суть. Есть довольно много исследований на эту тему, их можно легко найти в Интернете, в своей книге Ларэ на некоторые из них кратко приводит ссылки, хотя именно эту тему автор и не раскрывает.

Вообще временами книга читается как роман, с кучей прилагательных, в повествовательном стиле. О том, например, как черная женщина приходит уставшая с работы домой, сын Вильям спрашивает почему он не может купить новый мяч, а она ему отвечает: «Хватит приставать, надоел уже, дай отдохнуть, тупая черная задница; и не показывайся пока я тебя не позову». В то же время какая-нибудь белая Джессика приходит домой, все садятся за стол, Джессика рассказывает родителям что она увидела сегодня в мультике и про то как Синтия зажала конфету от одноклассников. А родители задают ей наводящие вопросы: «Как ты думаешь, а почему Синтия поступила так не хорошо, ведь может быть к ней будут плохо теперь другие люди относиться?» И белая Джессика начинает рассуждать вместе с родителями над этим вопросом, в то время как черный Вильям стучит в бейсбол на площадке с другими детьми, до которых нет дела родителям.

Книга в этом плане может быть интересна очень многим людям, совершенно не интересующимся социологией, политикой или расовыми вопросами: она показывает, как детей надо воспитывать, а как не надо. Когда я читал книгу, я очень часто узнавал ситуации, которые были в моем детстве. Хоть я всегда понимал, что это не правильно, но узнать их в книге было очень печально: некоторые семейные разговоры книги из жизни черных семей США описывали моё детство слово в слово. Причём моё детство было еще не самым плохим — других детей в нашем районе воспитывали еще хуже.

Если вспоминать моё детство или детство большинства знакомых, то в общем-то можно сделать вывод, что никаких особых врожденных способностей у меня (равно как и других детей) не было, и всё действительно определялось внешними факторами. Была парочка детей с отклонениями, но это были именно отклонения, у остальных же явно вся их школьная жизнь и успеваемость отражала их круг общения и семейные устои. Так, например, у меня у первого в классе появился компьютер. Даже когда в 14 лет у меня появился Интернет, компьютеры были в нашем классе у единиц. На фоне того, что до 14-ти лет я был задротом (хоть и с претензиями), совершенно не удивительно, что я стал программистом и получил склонность к математике. Подобным же образом практически любой факт моей или чьей-то еще биографии или взглядов можно убедительно объяснить внешними факторами — можно привести и более тонкие примеры, но рассказ мой сейчас не о том.

Естественно, что внешние факторы определяют далеко не целиком жизнь человека (мы сейчас не будем углубляться во всякие философские идеи о детерминизме), но многие ключевые решения и способности человека часто определяются окружением и отношениями, в которых он рос. И значительная доля этих ключевых решений и способностей, пусть и косвенно, определяются учителями и родителями.

Поскольку родителем рано или поздно будет являться или является практически каждый мой читатель, я думаю, что прочитать книгу будет полезно каждому, ну и даже если не искать в ней практического применения в виде советов по воспитанию, она довольно приятна для общего развития и показывает развитие общества и людей в нем с тех сторон, с которых об этом обычно люди не задумываются. Рекомендую.

Май 14th, 2013

Детство в 90-е

Некоторые читатели просили меня рассказать о моем детстве. Я долго отнекивался, а тут вдруг в голове включилась ностальгическая волна — решил, а почему бы и не написать. Никакого нарратива тут не получится, поскольку детство приходит в памяти отдельными короткими и яркими воспоминаниями, а не связным куском текста. Поэтому эта заметка будет чем-то вроде «20 фактов обо мне», без какой-либо логики или хронологического порядка, бессвязно, без логического завершения, без морали. В точности как это сейчас часто и принято в блогах.

Самое яркое воспоминание детства — это когда от нас ушел отец. Мне тогда было 7 лет, жили мы довольно богато. Отец еще в СССР был главным бухгалтером в Министерстве Машиностроения, а после подался в крупный бизнес. Мы ни в чем себе не отказывали, но примерно в 91-ом году он начал спиваться. Я отлично помню его рассказы о совещаниях и симпозиумах, а так же многочисленных гостей у нас дома — крупных чиновников и политиков. Все они пили беспробудно, возлияние было обязательным ритуалом любого министерского мероприятия. Но все эти чиновники как-то держались и не скатывались в алкоголизм. Отец не удержался. Мы в один миг превратились из семьи зажиточной в семью малоимущую.

Хотя на самом деле он не совсем ушел — его выгнала мать как раз за алкоголизм. В ночь, когда это произошло, мама сказа, что папа уехал в командировку. Наверное, думала, что я дурак. В ту ночь у меня была самая сильная истерика в жизни. После этого у меня начались нервные тики и меня водили к психиатру, который давал мне таблетки, от которых я на какое-то время впадал в полный ступор и не реагировал когда ко мне обращались. Потом таблетки прекратились и я вроде как стал нормальным.

Вообще истерил в детстве я довольно много. В основном с целью влиять на маму. Я многократно объявлял голодовки (честно держал их 2 дня), разбивал сам себе нос и губы кулаками и о стену. Почти никогда мой протест не имел успеха — вместо того, чтобы поддаваться и идти на уступки, мама выдвигала ультиматумы, что если я не прекращу насилие над собой, то она отправит меня в психушку.

Помню однако, что я никогда ничего не просил мне купить, все мои требования были лишь политическими — отодвинуть срок, когда надо отправляться спать, смотреть телевизор больше положенного времени, амнистировать какое-то другое наказание и выпустить условно-досрочно из угла. Исключений из этих политических требований я помню только два: в 7 лет я уговорил родителей купить мне компьютер (отец тогда еще жил с нами), а так же чуть более в раннем возрасте я уговорил родителей купить мне трансформер.

Вообще обладать трансформером всегда было моей самой большой мечтой после компьютера — а это китайское говно, весьма дорогое, сломалось через несколько дней использования. Это была вторая крупная детская моя истерика, которую я запомнил, после ухода отца. Родители тянули с покупкой несколько месяцев, у всех в классе были трансформеры, и сам механизм поражал мое воображение. То чувство горечи утраты, когда у трансформера отломилась нога, я запомнил как одно из самых ярких за всё мое детство. Производителей некачественных детских игрушек, которые впариваются втридорога в цветной упаковке, а потом ломаются, я бы расстреливал без суда и следствия.

Еще я помню, как во дворе через дорогу рос высокий красивый цветок с толстым стеблем, и я питал к тому двору страшную ненависть — у нас росла лишь какая-то трава. Однажды я пришел в тот двор и тот цветок поломал и растоптал.

Из тех же соображений я бил стекла в подвалах и на чердаках. Было желание бить так же стекла и в квартирах на первых этажах, но я так и не осмелился.

Помню, я кидал всё что можно в костры. Найденные или украденные из дома патроны, куски шифера, бутылки — всё что имело хоть какой-то потенциал взорваться, отправлялось в огонь. Впрочем, из всех взрывов, я почему-то запомнил только взрывающиеся в костре куски черепичной крыши. Кидать всё подряд в костры было общим развлечением детворы, и довольно регулярно в новостях проскакивали сводки о том, как кому-то то руки оторвало, то голову. Из моей среды никто так и не покалечился, что в общем-то чудо — сейчас я понимаю, что в детстве десятки раз был в шаге от гибели или инвалидности. Дуракам всё таки действительно везет.

Третья моя крупная детская истерика, которую я запомнил, была как раз из-за того, что я развел огромный костер в дачном дворике и прибежал к родителям похвастаться, что уже вот-вот огонь разгорится и сожжет и дом, и машину и деревья. Тогда я действительно чуть нас всех не спалил, но то что такой крутой костер затушили — было безумно обидно.

Однажды я поджег кресло в квартире. Регулярно жег зажигалкой тюлевые занавески в комнатах — в них очень смешно образовывались дырочки. Когда родителей не было дома, я на кухне жег целлофановые пакеты и резину. Я на самом деле очень теперь боюсь заводить детей, не дай бог будут расти такими же как и я.

Помню, ребята во дворе смастерили дымовуху, напихав в старую куклу каких-то горючих материалов. Мы кинули её в шахту лифта, а в самом лифте остановили какого-то деда, который сидел запертый в дыму, пока не приехали пожарные. Наблюдая спасательную операцию, мы были счастливы успеху нашей дымовухи, и тому, что на нас никто не подумал. Я помню, что это не только мы были такими — все дети вообще были тогда жестокими ублюдками. Впрочем, сейчас вроде бы ничего не изменилось особо в этом плане, но я не могу быть полностью уверен.

Кстати, я до конца школы скрывал ото всех тот факт, что живу без отца, хотя в нашем классе из 30-ти человек я могу вспомнить лишь двоих из полноценных семей. Но после шока, пережитого в детстве, я очень этого стыдился, хотя глядя на некоторых отцов, можно было бы подумать, что неполноценная семья — это даже лучше. Так, отец одного моего школьного товарища рассказывал мне о зоне. С тех пор я знаю, что в тюрьме нельзя играть «на просто так», потому что «в жопу выебут», нельзя заговаривать с петухом чтобы не запомоиться (слово «зашквариться» появилось намного позже), а так же знаю как ответить на вопрос про два стула с «пиками точеными и хуями дрочеными, на какой сам сядешь на какой мать посадишь», когда меня посадят на зону.

Сына своего тот мужик не любил — считал его лохом. А ко мне хорошо относился.

Внутренне же я всегда в школе был ссыклом и тихоней. Именно попытка пересилить страх всегда толкала меня первым проверять тарзанки и лезть в драки. К концу школы я таким образом успел заработать пять серьезных сотрясений мозга. Были, впрочем, ребята, которые лезли проверять новые тарзанки впереди меня. Я думаю, что на самом деле они были еще большим ссыклом, чем я, и тоже пытались что-то доказать себе и окружающим.

Еще в 13 я был футбольным фанатом. Футбол ненавидел, игры не смотрел, футболистов не знал и заочно не любил, но в угоду моде утверждал, что «болею за Динамо». Такой же глубины футбольным фанатизмом обладал мой сосед по парте, азербайджанец. Только болел он за Спартак. По этой причине однажды на уроке русского языка мы договорились драться после уроков один на один, чтобы выяснить, чья команда круче.

Он занимался карате, а я был доходягой. В первые минуты боя я умудрился разбить ему бровь, после чего он меня свалил, мои руки оказались у меня за спиной, а он сел мне на грудь. Ни освободиться из этого положения, ни как-то защититься я не мог. Он спрашивает:

— Сдаешься?

— Нет.

Серия ударов в лицо. Опять:

— Сдаешься?

— Нет.

Так продолжалось очень долго. Кровью я чуть ли не захлебывался, дышать было невероятно трудно. Хуже было психологически — вокруг толпились одноклассники, в том числе самые красивые девочки класса. Я понимал, что бой проигран, но сдаться не мог. В какой-то момент я всё же проявил слабину и на вопрос «Сдаёшься?» ответил утвердительное «Да». Мой оппонент этого то ли не услышал, то ли не захотел услышать. Спросил опять:

— Сдаешься?

— Нет, — срочно одумавшись, снова ответил я.

Я думаю, если бы в то время были телефоны с камерами, то я бы стал звездой какой-нибудь телепередачи с Малаховым, или по крайней мере Ютуба.

Продолжался «бой» сорок минут — начиная с момента как мы вышли с урока, до следующей перемены, когда из школы вышли другие, более старшие ребята, такие же «неславяне» как и мой оппонент, и разняли нас. Забавно, что в этой истории моя мама запомнила, что меня избил «черный», а я запомнил ребят, которые разняли, и одноклассников, которые стояли и смотрели.

Один из парней, который тогда нас разнимал и тащил меня практически бессознательного к школьной медсестре, два года назад попал в аварию и с тех пор лежит парализованный. Он очень хороший человек.

Еще я помню, что всем врал о своих отношениях с девушками. Вначале я говорил одноклассникам, что лишился девственности в 12. Потом в 14. На самом же деле лишился я ее в 17. Помню, что так же врали все мои одноклассники.

А алкоголь я пить начал только в 14. В 90-х это считалось уже слишком поздно — почти все начинали пить раньше. Незадолго до того, как я начал пить сам, в другом классе умер от водки мальчик 12-ти лет — не выдержал организм. В школе этому событию уделил внимание только физрук. Он сказал, что мы все потенциальные наркоманы и алкаши, и что если не хотим подохнуть, то нам не надо пить и употреблять наркотики. Сам он был при этом алкашом, как говорили, хотя пьяным я его не видел.

Если рассказывать детали о школе, то может показаться, что эта школа была какой-то специальной коррекционной для каких-то малолетних отморозков. Когда мы перешли в 9-ый класс, классный руководитель прочел нам лекцию о том, что с 14-ти лет начинается уголовная ответственность, и что теперь нам наши выходки не сойдут с рук. Насколько я знаю, в других школах было хуже, наша считалась очень даже не плохой.

Примерно в то же время произошёл первый громкий теракт на территории Москвы — взорвали дома на Каширском шоссе. Это было очень страшное время. Сейчас к терактам все уже привыкли и не обращают на них внимания, а тогда и я, и очень многие дети действительно боялись, что следующим домом взорвут наш, и быть погребенным под завалами было страшно.

По телевизору рассказывали истории о том, как жильцы домов самоорганизовывались в народные дружины и дежурили ночами во дворах и у подъездов с целью предотвратить новые теракты. Это по-моему был единственный случай за всю жизнь, что я помню, чтобы власти сами призывали людей организовываться. Я хотел вступить в такую дружину, уговаривал маму участвовать в организациях, но на деле ни в нашем районе ни в соседнем никаких организаций по охране домов не было. Я рвался сделать всё сам и следить за террористами на улице один, но мама не выпускала меня ночью. Говорила: «Взорвут — значит взорвут. Отмучаемся наконец».

В связи с терактами я запомнил сюжеты по телевизору — на экране нельзя было увидеть трупов или кусков тел, зато показывали детские игрушки на руинах. Эти сюжеты производили сильнейшее впечатление. Может быть где-нибудь ночью на маргинальных каналах трупы и показывали, но я этого не видел. Сейчас мозги и кишки, дырявые головы и оторванные конечности показывают по всем каналам, и все относятся к этому равнодушно. Хотя девяностые были страшными и дикими временами (что в детстве, впрочем, совершенно не ощущалось), я считаю, что люди тогда были намного чище, чем сейчас, хотя и в то время эта чистота была весьма относительна.

Одной из главных ценностей детства была порнография. Её было ничтожно мало, и как объект для мастурбации мы использовали любое изображение фрагмента женского тела. Нам тогда было 11-12 лет, я как раз в то время впервые в жизни кончил. Мы покупали жвачки с вкладышами, на которых были изображены обнаженные девушки, лишь для того, чтобы на них дрочить. Мы смотрели музыкальные клипы и рекламу, чтобы дрочить на короткие юбки и на чулки. Мы дрочили на фрагмент в фильме «Горячие головы», в котором какой-то мужик капал мёдом на живот какой-то бабе, причем, насколько я помню, никаких половых признаков женщины в фильме показано не было. Поскольку видеокассет и видеомагнитофонов было мало, мы собирались втроём-вчетвером на квартире у одноклассника и дрочили все вместе.

В плане онанизма я был самым скромным. Из-за фимоза у меня не открывалась головка, и из-за этого я никогда не снимал штанов, когда дрочил при одноклассниках. Очень стеснялся и никому не показывал свой член. Остальные одноклассники не стеснялись. Помню, мы устраивали соревнования кто быстрее кончит. Некоторые одноклассники пробовали сперму на вкус. Я не пробовал — мне было противно. Впервые вкус спермы я узнал лишь в 27 лет — я кончил девушке в рот, она сглотнула, и мы тут же стали целоваться. Но привкус остался.

Я вообще думаю, что дефицит порнографии и повсеместное распространение уголовной субкультуры в 90-е стало причиной нынешней повальной гомофобии и борьбы за нравственность с повальным же распространением различных опасных сексуальных девиаций. Недоступность и запретность порнографии и сексуальной темы породила огромное количество фетишистов и людей с сексуальными комплексами, а уголовная субкультура сделала многие вполне невинные фетиши и шалости запретными. В итоге у нас сейчас все поголовно гомофобы, но те же гомофобы из своих гомофобских побуждений, как только считают, что им предоставилась такая возможность, занимаются в первую очередь гомосексуальным насилием, нередко различными предметами и с особой жестокостью, например в тюрьмах, или же вообще просто так, как в недавнем случае в нацистом Боровиковым или убийством Владислава Торнового.

О школе у меня остались очень негативные воспоминания. Два главных воспоминания — тотальное невежество учителей (за редким исключением), и тотальное лицемерие. В лицо это «любимая учительница», за стенами класса «старая сука». Лицемерили и сами учителя — плели интриги между собой, в которые вплетались дети. Либо ты любимый ученик у учителя по русскому языку, либо у классного руководителя. Некоторое количество неудачников не любили оба учителя, самые же лживые, лизоблюдские и лицемерные ученики были любимчиками у обоих. Для этого надо было ругать одного учителя и хвалить в лицо другого и наоборот в зависимости от урока. Родителям моих друзей классный руководитель рассказывала, что я на них плохо влияю, и советовала им со мной не общаться. Моей маме классный руководитель говорил то же самое про моих друзей. Это видимо была её месть за то, что я не участвовал в школьных спектаклях, которые для классного руководителя были очень важны. На вручении аттестатов она меня единственного назвала не по алфавиту, а где-то в конце списка.

Некоторые учителя были прекрасными методистами, некоторые были идиотами. Одна учительница по математике рассказывала нам неправильный способ умножения чисел в столбик. Она просто сама не поняла алгоритм по которому умножаются числа, и преподавала нам его в соответствии со своим представлением. При всех разговорах о сильном советском образовании, большая часть родителей, даже зная, чему учат в школе на математике (тогда очень многие мамы проверяли уроки у детей), не заметила никакого подвоха в вычислениях. Скандал подняла моя мама и мама моего друга, после чего учительница по математике сказала, что «это был новый научный метод умножения, его еще не успели широко апробировать, и видимо она поспешила с его внедрением».

Другая математичка была прекрасным педагогом и математиком. Её все обожали и любили у неё математику, но любили так же над ней и подшутить из-за смешной нерусской фамилии и имени. Продержалась она чуть больше года, а потом у неё видимо сдали нервы — она резко превратилась в самого равнодушного, несправедливого и циничного преподавателя. Орать начала больше всех других учителей вместе взятых, полезные знания, которые она нам сообщала, стали стремиться к нулю.

Был прекрасный учитель английского. Материал знал отлично, доносил его великолепно, отношения с учениками у него складывались прекрасно. Его очень уважали и родители, и дети, и другие учителя. Он продержался год, а потом очень быстро спился. Он пришел работать в школу сразу после института, был наверное самым молодым учителем, всегда ходил в пиджаке и галстуке. Когда он начал пить, то бывало такое, что он просто спал в классе на стуле несколько уроков подряд. Ученики заходили на перемене и уходили, он этого даже не замечал. Когда почувствовали его безобидность и свою безнаказанность, то на его пиджаке мы стали рисовать мелом, в волосы вытряхивали мусорное ведро. Естественно, что я был в этом в первых рядах. Когда ему спящему уже отвешивали откровенные подзатыльники, он реагировал лишь отрывочными невразумительными фразами типа «Ааа, ребята, как вы сюда попали, где мама?», и дальше проваливался в сон.

Потом его уволили и он не мог найти работу. Через какое-то время он приходил в школу, околачивал все кабинеты, часами сидел на первом этаже, улыбался детям (вообще был один из самых улыбчивых и доброжелательных людей того времени, что я запомнил), умолял взять его обратно, обещал, что больше не будет пить. Взяли, а он опять спился. Его опять уволили и он опять сидел неделями возле школы и караулил учителей, завуча, директора, чуть ли не на коленях умоляя дать ему работу. Потом пропал. В то время детям это всё казалось очень смешным.

По обществоведению мы разбирали разницу между коммунизмом и демократией. Коммунизмом называлось «когда в магазине мало продуктов, но всё можно купить», а демократией «когда продуктов много, но денег чтобы их купить нет». На таком примерно уровне мы обсуждали что из этого хуже.

Географичка была молодой, красивой и с огромными сиськами. Я был в неё влюблен, и как и все мелкие мальчишки, выражал свою влюбленность отвратительным поведением. Я забирался под парту и заглядывал ей под юбку, срывал уроки, орал, говорил ей, что женюсь на ней когда вырасту, бил её по заднице при классе, несчетное количество раз она вызывала директора только из-за меня одного. Мне тогда было лет 11. Потом она стала глубоко верующей, стала ходить в платке и с прочей религиозной атрибутикой. Иногда мне кажется, что к этому я отчасти приложил руку.

Аналогично было с учительницей по английскому, но уже в возрасте 14-ти лет. Я тогда проявлял чувства уже не так бурно и ярко, но тоже довольно глупо. Отпрашивался в туалет, выкуривал там сигарету, а последнюю затяжку делал уже около класса. Входил в класс и выпускал дым чуть ли не ей в лицо. На её бурное возмущение отвечал высокомерно: «Да мне просто покурить приспичило от нервов, чего ты кипишишься-то?».

Это было примерно то же, почему мальчишки дергали девчонок за косички, просто я шёл дальше всех и не останавливался даже перед учителями. За косички я девок тоже дергал, но так же плевал им в лицо, хватал за задницы, кидал жвачку в волосы, одной девочке разорвал штаны, потянув за задние карманы. Часто говорят, что девочки развиваются раньше мальчиков, так вот я считаю что это неправда: мы с одноклассниками уже в 10-11 лет знали в точности, чего мы хотим от женщины.

Самая большая утрата детства — прогул занятий в день, когда случилась драка между двумя моими одноклассницами, очень красивыми девочками. Как мне рассказывали, они таскали друг друга за волосы, порвали друг на друге кофты и лифчики и дрались прямо в школе тряся голыми сиськами. До сих пор жалею, что не увидел.

Еще один одноклассник однажды наблевал прямо на уроке на парту, упал в собственную блевотину и так и заснул пьяный. Его отстранили от занятий на неделю — он сразу же приобрел огромный авторитет и уважение в среде ребят.

Многим одноклассникам родители давали деньги на булочки, а они покупали на них пиво и сигареты. Мне мама предлагала давать деньги на булочки, но я отказывался. Вместо этого я докуривал бычки, стрелял сигареты и подбирал пивные бутылки из мусорных ведер, допивая из них алкоголь.

Когда я только начал курить, а мне тогда было 14 лет, меня сразу же застукали за этим занятием. Я не растерялся, и сказал маме, что курю уже два года, зависимость у меня очень сильна, и так что бороться с моим курением бесполезно, лучше смириться. Мама сказала, что раз уж курю, то надо, чтобы я курил не дерьмо какое-нибудь, а хорошие сигареты. Она сама стала покупать мне «Парламент» (либо давала деньги на сигареты, точно я уже не помню), но при условии, что не буду раздавать сигареты, потому что они дорогие. В итоге в школе я курил Яву, Приму, Союз Аполлон и Беломорканал, причем чаще всего стрелял, а дома курил Парламент. Когда ребята узнали этот факт, меня стали в шутку называть «жидом».

Примерно в 16 лет я купил у знакомого боевой пистолет. Он скорее всего нашел его где-то в луже, а мне же рассказывал блатную историю происхождения ствола. Я повсюду ходил с ним, а потом этот пистолет у меня отняли менты, когда я им пьяный где-то размахивал на людях (патронов к нему у меня не было). Просто посмотрели  пистолет и отняли — не составляли ни протокола, ничего. Обычный такой гоп-стоп, где менты меня по сути ограбили. Видимо, ценность обладания личным стволом с точки зрения денег и карьеры для патрульного была выше, чем возможное заведение уголовного дела в отношении подростка.

К окончанию школы я уже окончательно связался с блатной компанией, и одноклассников не признавал за достойных людей, считая, что моя карьера будет пролегать через зоны и авторитет братвы. Из этих соображений даже не пошел на выпускной бал. Выпускной тогда позиционировался не столько как «вступление во взрослую жизнь», сколько первая взрослая пьянка. Хотя пили все и до этого и намного раньше, в том числе самую дешевую водку, в том числе и с учителями. В основном это происходило в загородных поездках с классом, в которых я так же никогда не участвовал.

Каких-то радостных воспоминаний о школе у меня не осталось. Аттестат я потерял. Когда школу сносили, то в последний день, пока полуразрушенное здание еще стояло, я пробрался на территорию и обоссал там вместе с бывшими одноклассниками всё, что позволяли обоссать наши мочевые пузыри. Честно говоря, немного стыдно. Мне тогда уже было примерно в районе 23 лет.

Дворовая компания у нас была многонациональной, но о национальности никто не думал. Никакого даже намека на национализм в детской среде не было. Мы знали, что Эльдар, Иса и Риад азербайджанцы, Олег грузин, Артур армянин, Юля еврейка, а Диляра и Неля вообще не пойми кто, не говоря уже о Нубарике, но нам это было неважно — мы все ощущали себя равными, одинаково учились в школе, гуляли в одной компании, дружили все вместе.

Какие-то национальные стереотипы и вражду закладывали в голову вначале взрослые (именно от них дети узнавали такие слова как «жид» или «хач» и чем это плохо), а затем субкультура. Появились скинхеды и расистски настроенные футбольные фанаты, которых было хоть и немного, но тем не менее само их существование заставляло говорить нас о расовых вопросах. Вероятно, всё это было и раньше, но для нас это стало известным в возрасте 11-ти лет. Тогда чистота расы касалась только негров, которых на самом деле было днем с огнем не сыскать и рэперов, которые слушали «музыку черных», а среди самих футбольных фанатов и скинхедов было полно кавказцев и азиатов — отдельным скинхедам это казалось неприемлемым, но в целом это была нормальная ситуация. Тот же азербайджанец, с которым я дрался, выступал за чистоту белой расы, относя себя однозначно к белым. Опять же потому что это было модно у футбольников и никто не видел в этом противоречия — в действительности все этносы и расы, кроме негров, которых никто никогда не видел, были едины.

Первые ощутимые ксенофобские настроения среди детей нашего района и подростков в отношении именно кавказцев начали возникать, когда в Москву стали приезжать беженцы из Чечни. Именно по тому что я видел во дворе, я запомнил две волны беженцев. В первой волне были в основном женщины и маленькие дети — забитые нищие люди, живущие в каких-то видимо совершенно нечеловеческих условиях. От них воняло, их одежда была грязной, они избегали общения с кем-либо. Не знаю как к ним относились взрослые, но дети знали, что они «воюют против русских», плюс они были очень удобной мишенью для травли. В школе травили детей за бедную одежду и смешную фамилию, а тут подвернулись вообще идеальные объекты для преследования — нищие женщины и маленькие девочки, которые никогда не смотрели в твою сторону, общались очень тихо, были совершенно безобидны, часто от оскорбительного выкрика сразу поспешно скрывались из виду, никогда не смели сказать тебе слова. Помимо простого удовольствия от травли того, кто слабее нас, мы ощущали в этом справедливость — ведь они были нашими военными врагами, как мы тогда считали. Стыдно, но я в этом тоже участвовал.

Вторая волна чеченских беженцев была уже совсем другой. Наши ровесники, чеченцы лет 14-16 открыто говорили, что нас презирают, что мы свиньи, бывало лезли в драки, хотя физические конфликты были очень редки — они умели ставить себя так, что все в округе знали, что они сильнее, и с ними просто боялись затевать реальные конфликты. Драки русских между собой случались в десятки раз чаще. У новых чеченцев было много денег — всем было известно, что они платят взятки в школе и ментам, о чем сами же они и  рассказывали не без доли пафоса. Они ставили себя в оппозицию абсолютно всем — их ненавидели все национальности. Общались конечно, вращались в одной компании, но в то же время и боялись. Физически они были гораздо сильнее любого из нас и гораздо агрессивнее, но перед их агрессией практически все пасовали. Дружбу они водили только с парочкой крайне отмороженных русских типов, которые впоследствии отправились топтать зоны за убийства. Прямых стычек с чеченцами никогда не было кроме каких-то отдельных конфликтов, но то что они презирали нас, а мы их — это было фактом.

Показательным был случай, когда в США взорвали башни-близнецы. Сразу после этого чеченские дети принесли в школу букеты цветов, всем встречным девушкам дарили розы, разливали шампанское и радовались тому, что «их браться покарали неверных собак». В это же время что футбольники, что скинхеды, всё так же продолжали презирать негров и рэперов, угрожающих чистоте расы и не обращая внимания на чеченцев.

Если вспоминать именно об 11 сентября, то представлять чеченцев однозначными террористами, а остальных детей искренними гуманистами было бы тоже не верно. Если после взрывов на Каширском шоссе все были напуганы, то с каждым новым терактом и обсуждением его в прессе среди нас росло понимание, что быть взорванным шансы на самом деле куда ниже, чем попасть под колеса или нарваться на пьяного беспредельщика с ножом. Кровавые новости на ТВ к тому моменту стали восприниматься скорее как продолжение голливудских боевиков и захватывали дух, нежели пугали или вызывали сочувствие. А американцев к тому же многие не любили, хотя опять же никто с ними никогда не сталкивался.

После взрывов в школе ходили восторженные обсуждения вроде «А видел как тот чувак смачно из окна полетел?», «Так клёво она обрушилась! Офигенно!». Такие мысли высказывали не все, но многие. Я сам когда смотрел как самолеты летели в небоскребы, смотрел это скорее как боевик, а не как трагические события. Я подсознательно даже ждал, чтобы рухнула вторая башня, да как можно с большим количеством обломков, а лучше бы еще какие-нибудь самолеты свалились бы куда-нибудь. Такой сюжет был бы куда более захватывающим. На кадры в телевизоре я смотрел с тем же разрушительным энтузиазмом и восторгом, с каким я бегал смотреть как сносили старые дома. А через несколько дней я узнал, что в небоскребах погибла знакомая, хотя и это большого впечатления на меня не произвело.

Такие мысли вряд ли были у меня из-за того, что лично я был плохой — подобное высказывали очень многие дети. И не факт что это было связано со спецификой времени или окружающей действительностью — еще когда в относительно счастливое время начальной школы у нас умерла одноклассница от какого-то врожденного заболевания, многие дети на этот счет шутили и прикалывались. Взрослые это воспринимали гораздо серьезнее и старались помочь семье девочки, но дети были либо равнодушны, либо веселились, хотя это была наша одноклассница и подруга. Некоторые переживали, но таких было очень мало. В нас просто не было развито никакого чувства гуманности и близости другим людям — мы на тот момент еще не успели этому научиться из своего личного жизненного опыта, да и вообще что такое смерть наверное не очень понимали.

Так же я очень радовался, когда стреляли из танков по Белому дому. Тогда я был еще совсем маленьким и учился во втором классе, но это одно из самых светлых моих воспоминаний о детстве. Во-первых, мне нравились сами танки и стрельба. Во-вторых, у нас отменили занятия. Самих событий я тогда не понимал (и не уверен, что вполне понимаю сейчас), но то что не надо было ходить в школу, мне очень понравилось. Я испытывал такую же точно радость при любых заморозках или эпидемиях, да и вообще любой намек на неприятности национального масштаба всегда воспринимал с большим энтузиазмом.

Впрочем, в то же время, я зачем-то уговаривал родителей идти на протесты, и уговаривал их взять меня туда тоже. Зачем и за кого я тогда был — не знаю. Вероятно какие-то детские патриотические образы в голове подсказали, что надо быть со всеми людьми. В итоге так никуда мы и не пошли. Но главной эмоцией конечно была радость от того, что не надо учиться.

А еще я был октябрёнком. В конце первого класса меня посвятили в октябрята и дали значок. Я всегда стеснялся любых украшений — у меня никогда не было ни колец, ни цепочек, ни часов, и уж тем более никаких значков. Сразу после посвящения, как только вышел из актового зала, я первым делом стыдливо выкинул значок в мусорное ведро.

За лето атмосфера в школе поменялась, и об октябрятах, о значке и о том, что нас готовили в пионеры, никто больше не вспомнил.

Апрель 12th, 2013

Хотели изнасиловать и снять на видео

Вот еще новость: дружинник «оккупая» из «русских» задержан за покушение на изнасилование.

У потерпевшего изъяли документы и деньги, избивали нагайкой и шваброй, прижигали раскаленным ножом. А затем для полной картины хотели изнасиловать жертву теми же самыми предметами и снять на видео.

Вот этого самого гомосексуалиста Боровикова, склонного насиловать людей шваброй и нагайкой (а в статье можно еще прочитать и про случай убийства, когда он легко избежал законного наказания),  я видел в живую лишь один раз: он приходил на «Марш равенства», оппонировать демократам и геям, которых я в то же время приходил защищать от посягательств блюстителей русской нравственности. Я тогда об этом писал. И даже было видео:

На видео он вроде как не засветился, в драках я тоже не видел, чтобы он участвовал, но присутствовать он там присутствовал. Видимо, насмотрелся на гомосексуальную пропаганду, и так в итоге и повёлся. Не зря боялся, получается.

This work is licensed under GPL - 2009 | Powered by Wordpress using the theme aav1
SEO Powered by Platinum SEO from Techblissonline